Добро пожаловать

Мы рады приветствовать вас на нашем сайте

Есть меж нами похвала без лести, И дружба есть в упор, без фарисейства, Поучимся ж серьезности и чести На Западе, у чуждого семейства. Поэзия, для тебя полезны грозы.

Я вспоминаю немца-офицера: И за эфес его цеплялись розы, И на губках его была Церера. Еще во Франкфурте отцы зевали, Еще о Гёте не было известий, Слагались гимны, жеребцы гарцевали И, как будто буковкы, прыгали на месте.

Скажите мне, друзья, в какой Валгалле Мы совместно с вами щелкали орешки, Какой свободой вы располагали, Какие вы поставили мне вехи. И прямо со странички альманаха, От новизны его первостатейной, Сбегали в гроб - ступенями, без ужаса, Как в погребок за кружкой мозельвейна.

Чужая речь мне будет оболочкой, И много до этого, чем я смел родиться, Я буковкой был, был виноградной строкой, Я книжкой был, которая для вас снится, Когда я спал без вида и склада, Я дружбой был, как выстрелом, разбужен. Бог Нахтигаль, дай мне судьбу Пилада Иль вырви мне язык - он мне не нужен. Бог Нахтигаль, меня еще вербуют Для новейших чум, для семилетних боен. Слова шипят, бунтуют, Но ты живешь, и я с тобой спокоен. АРПОСТ В Европе холодно.

Власть отвратительна, как руки брадобрея. О, ежели б раскрыть, да как нельзя быстрее, На Адриатику обширное окно. Над розой мускусной жужжание пчелы, В степи полуденной - кузнечик мускулистый, Крылатой лошадки подковы тяжелы, Часы песочные желты и золотисты.

На языке цикад пленительная консистенция Из грусти пушкинской и средиземной спеси, Как плющ раздражающий, цепляющийся весь, Он мужественно лжет, с Орландом куролеся. Часы песочные желты и золотисты, В степи полуденной кузнечик мускулистый, И прямо на луну взлетает враль плечистый. Любезный Ариост, посольская лиса, Расцветающий папоротник, парусник, столетник, Ты слушал на луне овсянок голоса, А на дворе у рыб ученый был советник.

О, город ящериц, в котором нет души, От колдуньи и судьи таковых сынов рождала Феррара черствая и на цепи держала, - И солнце рыжего мозга поднялось в глуши. Мы удивляемся лавчонке мясника, Под сетью голубых мух уснувшему дитяти, Ягненку на горе, монаху на осляти, Бойцам барона, юродивым слегка От винопития, чумы н чеснока, И свежайшей, как заря, удивлены утрате.

И дугами парусных гонок Открытые формы чертя, Играет место спросонок, Не знавшее люльки дитя. Ноябрь 1933, июль 1935 172 И Шуберт на воде, и Моцарт в птичьем гаме, И Гёте, свищущий на вьющейся тропе, И Гамлет, мысливший трусливыми шагами, Считали пульс толпы и верили толпе. Быть может, до этого губ уже родился шепот, И в бездревесности кружилися листы, И те, кому мы посвящаем опыт, До опыта заполучили черты. Январь 1934 173 Голубые глаза и жгучая лобная кость, Глобальная приманивала тебя молодящая злость.

И за то, что для тебя суждена была чудная власть, Положили тебя никогда не судить и не клясть. На тебя надевали тиару - юрода колпак, Бирюзовый учитель, истязатель, властитель, дурак. Как снежок на Москве, заводил кавардак гоголек, Непонятен-понятен, невнятен, запутан, легок. Собиратель места, экзамены сдавший птенец, Сочинитель, щегленок, студентик, студент, бубенец.

Конькобежец и первенец, веком гонимый взашей Под морозную пыль образуемых вновь падежей. Часто пишется: казнь, а читается правильно: песнь, Может быть, простота - уязвимая гибелью болезнь. Прямизна нашей мысли не лишь пугач для малышей, Не бумажные дести, а вести выручают людей.

Как садятся стрекозы, не чуя воды, в камыши, Налетели на мертвого жирные карандаши. На коленях держали для славных потомков листы, Рисовали, просили прощенья у каждой черты.

Меж тобой и государством ледяная рождается связь, Так лежи, молодей и лежи, нескончаемо прямясь. Да не спросят тебя юные, будущие, те, Каково для тебя там, в пустоте, в чистоте - сироте.

О боже, как жирны и синеглазы Стрекозы погибели, как лазурь черна. Где плавкий ястребок на самом дне очей. Где прямизна речей, - Запутанных, как честные зигзаги У конькобежца в пламень голубой, Металлический пух в морозной крутят тяге, С голуботвердой чокаясь рекой. Ему пространств инакомерных норы, Их близких, их союзных голоса, Их внутренних ристалищные споры Представились в полвека,в полчаса.

И вдруг открылась музыка в засаде, Уже не хищницей лиясь из-под смычков, Не ради слуха либо неги ради: Лиясь для мускул и бьющихся висков; Лиясь для ласковой, лишь что снятой, маски, Для пальцев гипсовых, не держащих пера, Для укрупненных губ, для укрепленной ласки Крупнозернистого покоя и добра.

Дышали шуб меха, плечо к плечу теснилось, Бурлила киноварь здоровья, кровь и пот; Сон, в оболочке сна, снутри которой снилось, На полшага продвинуться. А среди толпы, задумчивый, брадатый, Уже стоял гравер, друг меднохвойных доек, Трехъярой окисью облитых в лоск покатый, Накатом истины сияющих через воск.

Как как будто я повис на собственных ресничках В толпокрылатом воздухе картин Тех мастеров, что насаждают в лицах Подарок зрения и многолюдства чин. Январь 1934 175 Мастерица виноватых взоров, Малеханьких держательница плеч, Усмирен мужской страшный норов, Не звучит утопленница-речь. Ходят рыбы, рдея плавниками, Раздувая жабры. На, возьми, Их, бесшумно окающих ртами, Полухлебом плоти накорми. Мы не рыбы красно-золотые, Наш обычай сестринский таков, - В теплом теле ребрышки худые И напрасный мокроватый сияние зрачков.

Маком бровки мечен путь опасный. Не серчай, турчанка финансово накладная, Я с тобой в глухой мешок зашьюсь, Твои речи черные глотая, За тебя кривой воды напьюсь. Ты, Мария, - гибнущим подмога. Надо погибель предупредить, уснуть. Я стою у твердого порога - Уходи, уйди, еще побудь.